режиссер:
Жан Люк Годар1962 г.
Годар – вор. Он ворует частички, кусочки, микрофильмы движений, поступков и мыслей своей женщины. И под конец, когда у Анны Карины, его жены, ничего уже больше не остается – она умирает. Раздав всю себя, свою жизнь (пусть даже экранную). Годар взял от нее, что хотел, нарисовав портрет, изучив «повадки» - и убил ее. Или она умерла сама от бессилия? Что же еще остается делать в фильме, если ты все равно в плену, и если каждый шаг, вздох, взгляд – украден собственным мужем. Умереть. Но даже смерть принадлежит кино, а значит Годару. Карина, играющая здесь проститутку, принадлежащую всем и каждому, на самом деле всецело и полностью принадлежит ему одному. Мне кажется, за сочувствующе-интимными касаниями камеры я слышу его злой смех. Сочувствующе-интимными…Графика лица на фоне белой стены, когда она слушает историю художника из «Овального портрета» Эдгара По. Молчаливо смотрящая в кинокамеру, когда Рауль еще размышляет, «леди она или блядь». У Годара точно перехватывает дыхание в такие моменты. Карина говорит с сутенером. И камера явно дрожит, ее водит из стороны в сторону. Лицо Карины то скрывается за темной фигурой Рауля, то снова появляется из-за нее. Влево – вправо, влево – вправо…Как колыбель качается его кинокамера, и тут Годара нельзя обвинить в изнасиловании собственной жены. Но в остальном… Он еще хуже героя рассказа По, который написав портрет своей жены, убил ее. Он маньяк, который знает, что ему принадлежит не только тело ее или образ, но вся ее жизнь, все поползновения души ее, которые он, ничуть не смущаясь дарит всем нам, жаждущим до самого святого, зрителям –
кидает свою женщину в толпу, пускает ее по кругу…
Это кино – еще и признание в любви. Годара к Карине. Мужа к жене. Художника к музе. Режиссера к актрисе. Представьте себе длинный коридор кривых зеркал. Белые потолки, стены из черного бархата. Зеркала перемежаются экранами, по которым скользит кино. Кадры несколько раз отражаются в посеребренных стеклах, их становится слишком много, кадры стреляют своими отражениями друг в друга. В геометрической прогрессии они убегают вдоль этого коридора (или маленькой Парижской улочки), утекают, множась и множась, где-то в бесконечности заражая собой все вокруг. Инфицируя собой еще чистую и невинную, нетронутую пока кинематографом реальность. Этакая кинематографическая инфляция образов. По правую сторону мириады экранов, на которых в сотнях и тысячах сцен запечатлена твоя женщина. По левую сторону тоже она. Но нельзя разобрать, где «право», где «лево», где бархат, а где стекло. Зеркала или экраны, кинокамеры или киноаппараты, персонаж или живой человек, женщина или актриса, проститутка или жена, смерть или конец фильма. Годару явно снилось что-то подобное. Чистое, настоящее кино, какое может привидеться только раз в жизни. И осколок, зеркальный, четкий, фотографической иногда ясности, но со сбитой часто глубиной резкости Годар вынес в реальность. Он любит Карину – любите ее и вы, ему, мол, не жалко.
Кафе, столики, сигареты, шлюхи, ночи, дни, танцы, песни, Карина, Карина, Карина, Карина пишет письмо, Карина измеряет свой рост ладонями, Карина танцует в бильярдной… Знаете, такой дурацкий полубредовый трип. Он лихорадочно что-то пытается вспомнить, забыть, куда-то посмотреть. Выйти подышать свежим воздухом? Почему нет? Толкотня кадров в какой-то момент становится нестерпимой. Со стороны человек выглядит вполне нормальным. Но где-то в глубине его «я» начался необратимый процесс выстраивания этого лихорадочного потока образов в систему. Иначе говоря: придумывания кино. Вот все эти странные образы, виньетки, карикатуры, клипы… Закуривает. Шаркает ножкой. Смотрит в тебя, с глазу на глаз. У нее глубокие, очень глубокие глаза. Возможно, черные. Она идет по бульвару. Улица, машины. Камера пятится назад. Карина наступает на экран, вваливаясь в него. Не говоря уже о поворотах головы. Карина его муза. И он имеет полное право изучить свою музу вдоль и поперек. Вдоль бульваров? Распятой под мужчинами? Сожженной на костре? Годар, дрожащими пальцами вырезав Карину из реальности и превратив ее в образ, тасует кинокарточки жены в поисках того самого ускользающего, что есть жизнь.
Он наблюдает за ней, расположив сотни камер по периметру. Смотрит внимательно тысячью объективов, которые равнодушно и холодно ощупывают каждый миллиметр ее тела, каждый шаг, мысль, слово. Этот фильм – пленение любимой женщины. Исследование ее, превратившееся в вуайеризм. Годар – вуайерист, и он разве что не раздевает свою музу догола. Да и то потому только, что кинематографически жизнь Карины, как и ее личность, все равно, так или иначе, до неприличия обнажены. Раздевая свою жену кадр за кадром, он изучает психометрические ее характеристики, биологические, духовные. Он следит за тем, как и когда она улыбается. В одной из сцен, когда Карина беседует с сутенером, и тот просит ее улыбнуться, она отрицательно качает головой и молчит, чуть ли не плача. Минута – она улыбается – и камера, до сих пор казавшаяся такой равнодушной – качается маятником в ее сторону. Даже не качается, а бросается. Псом, разъяренным и голодным до чужих улыбок. И вот она снова погружается в печальное молчание. Еще одна деталь в копилку Годара. Кусочек его жены. Как глаза, направленные в камеру, прокуренный голос, смех или ее движения в танце. Эпизод, где она смотрит немое кино про смерть Жанны Д’Арк (если вы хотите узнать человека в одну секунду, проследите за его мимикой в кинотеатре; лицо, такое беззащитное, чистое и детское – ваше, вы украли его). Сцена, где она морщится от поцелуев нелюбимого человека. Кадры, где она философствует о любви.
Любой фильм – своеобразный бордель, для которого нанимают проституток порой только высшего класса – мужчин и женщин. Только если настоящие проститутки продают свое тело, актеры продают – нет, не душу – свои образы. Мне кажется, это в определенном смысле страшнее, и уж точно вульгарнее. У живых людей отнимают их образы, делая с ними все, что хотят. Режиссеры – сутенеры. Мамочки. По своему усмотрению распоряжающиеся картинками актрис. Зрители – послушные клиенты проституток. И они рано или поздно подсаживаются на такое удовольствие. Потому что кинопроститутки дарят им ни с чем не сравнимый перфоманс: кайф от фликера, ощущение, что он/она принадлежат тебе, что они отдаются тебе. Кайф от кино сродни наркомании или нифмомании. Последнее даже ближе. Киноман – тот же извращенец, что героинщики или девочки, мотыльками перелетающие от мужчины к мужчине в свободном полете. Свободный полет камеры режиссера – перо, которым он упорядочивает свои образы перед самой тошнотой на киноэкраны – заставляет проституток отдаваться клиентам – потоком собственных фотокарточек. И мы поглощаем их [имеем? насилуем? надругаемся?] покадрово. Наслаждаясь самим процессом. Игнорируя его подоплеку. Наплевав на подтекст.
